Интересные ссылки

Мифы

Вырождение символов вызвало путаницу, которая царит в греческой мифологии, лишенной сегодня какой бы то ни было метафизической ценности. Мифы трансформировались в простой вымысел, что сами греки признали уже двадцать веков назад и что затрудняет выделение первобытных ритуалов, затерянных в нагромождении случайных эпизодов.

С течением веков священный характер этих повествований постепенно исчезал, все более скрываясь под их поэтической и романтической интерпретациями, иногда приносившими вред из-за неизбежных искажений, ибо всеобщая двойственность священных символов обнаруживается именно в мифах. Это происходит тем более легко, что слово «священный» не означает «чудесный», разве что слово «чудо» является для нас религиозным обозначением некоего события. «Становясь всеобщим, - сказал Лейбниц, - чудесное уничтожает и поглощает то, что есть в нем необыкновенного, так как придает ему смысл... Вся природа полна чудес, но чудес разумных».

В этой, перспективе первичность мифа вполне «не зависит от происхождения», по словам Канта, и является «образом абсолюта», по мнению Гегеля, или, говоря современным языком, «логически подразумеваемой и общей на всех уровнях структурой», по определению Клода Леви-Строса, что объясняет ее многозначность и универсальность. Мифы и ритуалы в действительности - дополнительные способы выражения той же судьбы, поскольку ритуалы представляют собой ее литургический аспект, а миф - осуществление через эпизоды прожитой истории.

Ибо развитие теоретической истины в мифах не является выдумкой, по меньшей мере потому, что «выдумка», она же «фабула» (fable), происходит от корня, означающего «слово» (fabula), между тем как «миф» происходит от другого корня, означающего «бессловесный» и «безмолвный» (mutus). А мысль о бессловесности связана с вещами, которые по своей природе не могут быть выражены ничем, кроме символов. Мифы и чудеса родились, таким образом, из одного и того же эзотерического мировоззрения, характер которого вытекает из их первостепенности и необходимости.

Следовательно, тенденции, выявленные мифами, -это прототипы, стоящие на заднем плане любого спектакля, как воспоминание о предках, забытое даже теми, кто участвует в этих репетициях. Всякая существенная деятельность человека, отвечающая его потребностям, становится, таким образом, тематической и повторной. Миф предлагает себя в качестве логического примера действия, пристрастия или духовности, при этом цели, которых они домогаются, позволяют различить три возможности их метафизической реализации - действие, любовь и познание.

В историческом аспекте эти возможности могут принять вид героя, пустившегося на поиски богатства, славы или святости. Актеры сменяют друг друга, но их амплуа остаются, поскольку мы знаем, что темы жизненных ситуаций не могут превысить весьма малое число из возможных.

В любом случае над логикой мифов довлеет архаическое направление мыслей, упорствующее в неизменности позиций, и «цивилизеванное» сознание тех, кто счастлив спроецировать свои надежды, страхи или страсти на личность героя, именуемого Крезом, Александром или Буддой. Поскольку герой любого мифа заменяем, миф каждый раз навязывает свой образец, зачастую скрытый под романтическим флером.

В этой необъятной демонстрации триумфов и катастроф никакая судьба не в силах исчерпать мифическую 

тему во всей ее полноте; мы можем утверждать это, сведя некоторые знаменитые мифы к их первоначальному смыслу.

Остановимся на таких примерах, как Психея и Орфей. Сократив детали, можно сказать, что миф о Психее - это история принцессы, каждую ночь посещаемой таинственным любовником, запрещающим ей смотреть на него. Сестры из зависти убеждают Психею в том, что ее любит чудовище. Чтобы проверить это, Психея однажды ночью зажигает светильник, капля масла из которого падает на спящего незнакомца (которым оказывается Эрос), будит его, и тот исчезает. История об Орфее аналогична. Потеряв свою жену Эвридику, он собирается вытребовать ее у Плутона, бога Ада. Последний соглашается , ее вернуть. Но Орфей не сможет увидеть ее, прежде чем не выйдет на свет. В тот момент, когда Орфей вот-вот обретет свою супругу, он оборачивается и видит лишь тень, исчезающую в бледном свете гаснущего дня.

Обе истории происходят в одной и той же обстановке полутени-полусвета. Любовник Психеи и жена Орфея - призраки ночи, исчезающей, по своему обыкновению, с первым криком петуха или с первыми лучами солнца. Это переходные и недолговечные существа. грез или, как уже говорил Пиндар, кратковременное' видение, которое исчезает тогда, когда мы думаем, что оно вот-вот материализуется.

Нет сомнения, что нужно учесть массу деталей, обогащающих (или искажающих) первоначальную любовную тему. Имя Психеи - это образ души, ищущей земную Любовь. Орфей, бывший аргонавт, отправлявшийся за золотым руном, является посвященным высокого ранга, пение которого покоряет мир. Однако все это не должно скрывать попытку обоих мифов рассказать о психическом освобождении.

Психология может, по-видимому, занять место ритуала посвящения. Личные чувства, кажется, зачастую заменяют высший смысл мифа, основанного на поиске первобытной духовности. Мотивы могут меняться, остается в силе основная интрига, даже если миф и удерживает своих героев в состоянии неопределенности.

Мифы о Соломоне и Семирамиде - это рассказ об образцовых подвигах. Обе легенды повествуют о завоевании светской власти двумя персонами, основателями городов, которые начинают царствование с двух ритуальных убийств - таким же образом Каин, основатель первого города, убил Авеля, а Ромул, основатель Рима, убил Рема. Царствование Соломона начинается с убийства старшего брата Адиния, а царствование Семирамиды - с убийства царя Нина, бывшего ее мужем. И это позволяет обоим царствовать и вести большое строительство, которое делает их легендарными: храм Соломона в Иерусалиме и сады Семирамиды в Вавилоне. Их цели различны, поскольку исторический характер повествования в обоих случаях раскрывается в разной степени. Соломон впадает в идолопоклонство, и только смерть позволяет ему не стать свидетелем раскола десяти племен. Что касается Семирамиды, ее трансформация оказывается полной. Вынужденная уступить трон собственному сыну, когда ее армии терпят поражение на Инде, она не умирает, а исчезает в небесах, превратившись в голубку.

Подлинная история, как, например, Троянская война, состоит не только из достоверных, но и чисто символических эпизодов. Все начинается с экзогамного и ритуального похищения Парисом Елены, а это - повод к войне. Несмотря на осторожность и желание оставаться вне конфликта, Улисс, бывший одним из претендентов на руку Елены, в конце концов становится 

героем войны, которой он не хотел, правда, не совершая при этом подвигов.

Основная тема «Одиссеи», описанной Гомером, состоит в кругосветном плавании царя Итаки, стремящегося вернуться на родину. Это - паломничество к истокам. Возвращение к ним выглядит здесь чередой таинственных испытаний, во время которых герой последовательно пристает к землям, расположенным все севернее. Сначала это остров Лотофагов, пожирателей лотоса, этого священного цветка арийцев; затем земля Циклопов, героев докосмических сражений; земля Эола, бога ветров; земля Лестригонов и плавающих в море скал; остров Цирцеи, превратившей спутников Улисса в свиней, чтобы позднее воскресить их молодыми и прекрасными; наконец, берега Киммерий, где открывается вход в Ад, осененный зарослями вербы.

Здесь Улисс совершает жертвоприношение, позволяющее ему вызвать души умерших, и видит толпу призрачных теней, воскрешающих для него историю греческих мифов. Затем он снова пускается в путь по морю, проплывая мимо острова Сирен и между сталкивающимися скалами Харибдой и Сциллой. Он достигает острова Гелиоса, уцелев после кораблекрушения, в котором спасается только он один, а затем самой северной оконечности известного древним мира - Огигии. Это последний этап перед возвращением в собственное царство на Итаку, до берегов которой он добирается вплавь, в одиночестве, нагой, как в день своего рождения. И тогда начинается то, что господин Е. Миро справедливо назвал ритуалом, касающимся наследования в те времена, когда царский титул не был пожизненным, а цареубийство давало право на корону, - ритуалом, частоту которого мы уже отмечали, рассказывая о Соломоне. Впрочем, и Улисс кончит тем, что разделит такую же судьбу, поскольку будет убит своим сыном Телегоном, который впоследствии женится на его вдове Пенелопе*.

С мифами об Александре и Клеопатре VI пружина действия, начавшегося с завоевания светской власти, раскручивается в обратную сторону и в том, и в другом случае. Александр превращается в пророка, а Клеопатра погибает, покончив с собой.

Александр в возрасте двадцати лет занимает место убитого отца, а в тридцать три года уже правит империей, границы которой простираются от крайнего Запада до дальнего Востока. Если в начале эпопеи он с военной стремительностью разрубает знаменитый гордиев узел, о котором мы уже упоминали, то в дальнейшем постепенно преображается в миролюбивого государя. Он умирает в Вавилоне, будучи полным иранским властелином, купаясь в восточной роскоши и великолепии и приняв послов со всех концов света. Под именем Искандера он остается в памяти арабов как человек высшего типа, пламенный и великодушный рыцарь. В «Коране» Мухаммед изображает его ведомым таинственным гением с высоким челом, увенчанным «рогами» божественного вдохновения - как у Моисея. Фирдоуси и Низами, два великих персидских поэта, представляют его как правоверного и пророка, предвосхищая на примере его завоеваний расширение границ Ислама от Иллирии до вод Инда.

Подобному превращению человека в божество Клеопатра демонстрирует полностью противоположное действие, разрушающее божественный характер фараонова 

царства до самого приземленного уровня человеческого существа. Выйдя замуж по очереди за собственных братьев, Птоломея XIV и Птоломея XV, и совершив тем самым ритуальное кровосмешение, бывшее для египетских правителей нормой, она решается после битвы при Фарсале завоевать расположение Цезаря. Ей удается проникнуть к нему в Александрию, спрятавшись в корзине для белья. Когда Цезарь с триумфом возвращается в Рим, он берет с собой и египетскую царицу, которой посвящает статую в храме Венеры.

После убийства Цезаря Клеопатра решает соблазнить Антония, получившего в управление восточные области Римской державы. Она проплывает перед ним в галере, раскинувшись в шитом золотом шатрез окружении прислужниц, обнаженных подобно нимфам, и пажей, занятых амурными играми. Ослепленный ее красотой, Антоний забывает о долге перед отечеством и многие месяцы ведет «бесподобную жизнь» в пышности и великолепии оргий, которым с тех пор, несомненно, не было равных. После поражения Антония Клеопатра предает его, сдав Александрию Октавиану, будущему императору. Но тот не поддается ее чарам, и после самоубийства Антония она велит принести ей корзину со смоквами, где спрятана змея. Смерть находит её облаченной в императорские одежды.

Три современных мифа о Гамлете, Дон Жуане и Фаусте подводят нас к «демаркационной линии», отделяющей священное от разрушения и некромантии. Ибо эти историй отмечены сатанизмом XVI века, ставшего свидетелем их первоначальной версии.

История Гамлета - это история ритуальной мести, следующей за убийством отца и должной стать примером, достойным подражания. Но месть срывается из-за характера героя, восстающего против исполнения своего долга. Королевский сын, бывший студент Виттенбергского университета, неврастеник, в высшей степени умный и ироничный дилетант, судит обо всем свысока и считает смешным любой человеческий поступок, как думал бы на его месте последователь дзен-буддизма. Тем не менее - из равнодушия и вежливости - он дает вовлечь себя в драму, исход которой он предвидит и которая становится как бы самоубийством «по доверенности», на что он намекает уже в первом монологе. В конечном счете это герой познания, втянутый в драматические перипетии по необходимости. Противоборство призвания и судьбы героя приводит его к несчастью.

Объединяя две дополняющие друг друга темы и три исторических персонажа, миф о Дон Жуане прослеживает путь героя от распутства к святости. Первая тема, поставленная на сцене Тирсо де Молина, -тема совратителя, пригласившего мертвеца отобедать с ним. Распутник дон Жуан Тенорио убивает на дуэли дона Гонзало де Уллоа, командора Калатравы, дочь которого соблазнил. Насмехаясь над своей жертвой в часовне францисканской обители, где похоронен командор, Дон Жуан становится жертвой статуи Командора. В действительности, монахи, желавшие отомстить за смерть своего благодетеля, убивают героя, а впоследствии разносят слухи, что чудесным образом ожившая статуя увлекла того в ад. Второй темой мифа является хорошо известная история о ставшем отшельником дьяволе, о кающемся и обращенном в другую веру развратнике, в действительности происшедшая в другие времена с аббатом де Ранее или Шарлем де Фуко, так поэтично поставленная на сцене Милошем.

Итак, в реальности этот обольстительный персонаж имел тысячу лиц, но лишь эпизодически. Герой Тирсо заимствовал имя и фамилию у двух благородных 

современников поэта: Криетобаля де Тенорио, соблазнившего и похитившего одну из дочерей Лопе де Вега, и дон Жуана де Тассиса, обершталмейстера испанского короля Филиппа IV и преданного любовника королевы, считавшегося в свое время, как говорила одна из его поклонниц, «самым прекрасным кабальеро, которого когда-либо видели».

Что касается развратника, ставшего святошей, за него нужно поблагодарить Мигеля Манара, крупного андалузского сеньора, ужасавшего Севилью публичными скандалами. По возвращении с одной из оргий ему кажется, что во мраке улочки волокут по земле его собственный труп. Это галлюцинация в духе Мюссе. Внезапно он приходит в себя, преображается, достает одежду в Госпитале призрения у братьев милосердия, которым предписывалось напутствовать приговоренных к смерти перед казнью и сопровождать их к месту оной. Он даже просит похоронить себя у входа на кладбище, чтобы его прах вечно топтали ногами и чтобы на его могиле начертали: «Здесь покоятся останки наихудшего из людей, когда-либо существовавшего на земле». Чересчур надменное смирение должно было задержать его на пути к „святости, и процесс его канонизации остался без последствий. Тем не менее этот испытатель абсолютной любви открыл путь посвящения в милосердие.

Легенда о Фаусте держит нас в обстановке духовного подъема. Ее отправная точка - бурная жизнь двух персонажей, о которых у нас есть как точные, так и расплывчатые сведения, в свое время очаровавших самые великие умы от Марло до Валери.

В качестве мифического героя Фауст соединяет в себе несколько характеров, свойственных его знаменитым предшественникам. Подобно Гамлету, это студент немецкого университета, ведущий жизнь угрюмого эрудита-неврастеника. Как и Дон Жуан, это ищущий наслаждений эгоист и гордец, интересующийся, правда, высокими истинами. Подобно Улиссу, это ретроспективный поклонник Елены Спартанской, и подобно Орфею - он спускается в преисподнюю.

Прослушав в Кракове курс «высших наук», он умеет вызывать демонов и становится автором трактата «Черная магия», где описывает свои связи с одним из семи инфернальных князей - Мефистофелем, имя которого складывается из имен Гермеса Трисмегиста (Hermes Trismegiste) и ангела Сатурна (tris magistos Ophiel).

Один из его современников, известный бенедиктинец Тритем (Tritheme), рассказывает, что встретил его в пригороде Гессена. Тот сам представил себя, как магистр Георг Фауст младший, владыка некромантов, астрологов, магов, хиромантов и гидромантов. Взяв имя Георга, Фауст (надо думать, это один и тот же человек) прослушал ряд лекций в Гейдельберге и Эрфурте и, объездив Германию, умер в пригороде Брисгау самым загадочным и трагическим образом.

Однако героем-прототипом сделало его отнюдь не стремление к безграничному могуществу и знаниям, а роль изобретателя печатного дела, вкладчика в кооперативное товарищество Гутенберга, тяжбу с которым он затеял и выиграл. Легендой он обязан монахам-переписчикам, делу которых угрожало разорение и которых спасло его изобретение, квалифицированное ими как «дьявольское». Фауст, по-видимому, напечатал свою первую книгу во Франкфурте
и продал ту первую типографию в Майнце, где сотрудничал с Гутенбергом. Скорее всего, именно он подарил Людовику XI первопечатную «Библию» своего производства и завещал своему ученику Криетофу Вагнеру два дома, которыми владел в Виттенберге. 

Легенда, согласно которой герой, подобно Адаму из Рая, продолжает заниматься познанием добра и зла, была, как убеждает нас Рене Генон, источником подключения ритуала посвящения к первым подмастерьям-печатникам.

Восстанавливая Исторические рамки нескольких знаменитых мифов, мы хотели всего лишь уточнить условия их зарождения, но таким образом, чтобы символический язьк описанных историй не утратил основных и вневременных фрагментов, изначально присущих мифам.