Интересные ссылки

От имени собственного к простым словам

Человеческие отношения первобытных людей были гораздо интимнее и живее, чем в наших просвещенных странах, где, однако, с идентичной живостью свирепствует мода на стадные чувства. Тем не менее в те суровые времена, освещаемые неопределенной зарей, истории, племенная солидарность была необходимостью более настоятельной, чем в наши дни. Она так громко стучалась в дверь, что знаменитый греческий остракизм, изгонявший человека из родной семьи, деревни или города, практически был смертным приговором.

В самом деле, у всего живого, как в животном, так и в человеческом мире, есть постоянная потребность к объединению в группы, чтобы избежать одиночества, которое в прежние времена могло быть гибельным. Это было необходимо для участия в коллективных играх, на тяжелых работах, да просто чтобы быть вместе, наслаждаться взаимным присутствием, удовлетворить инстинкт привязанности, который современные этнологи хотят заменить на чересчур знаменитое фрейдовское «libido», являющееся лишь одним из его свойств.

В условиях жизни первобытных людей одна из самых больших радостей короткого досуга была в разговоре, состоящем в обмене банальностями, новыми идеями и мыслями. Содержание и значение такого общения могло быть весьма разнообразным: начиная С текущих сплетен и до торжественных и напыщенных, продолжительных и бесполезных речей, которые, однако, самых красноречивых вели к популярности и власти. Необходимость правильно говорить и иметь достаточно богатый словарь для выражения понятий гарантировала языку важность и статус племенного ритуала. К слову, язык оберегался от ошибок и искажений посредством экстраординарного развития памяти, благодаря которому несколько тысяч ритмизированных фраз стало возможным выучить наизусть, запомнить и передать потомкам с помощью простой традиции, что и по сей день имеет место у некоторых племен и народностей, не имеющих письменности. Эти архаичные, практичные, реальные и обыденные, без претензии на возвышенность языки обязаны были вызывать образ каждого живого существа, любого предмета ежедневного пользования в знакомой ситуации, в .определенный момент жизни, в каждом взаимодействии группового общения в конкретных условиях, подмеченных непревзойденными наблюдателями, каковыми были первобытные люди. Подобный квалификационный синтез позволял, бесспорно, одним-единственным словом указать на существо или предмет, о котором шла речь.


Например, в древнем классическом арабском языке более пяти тысяч слов, связанных со оловом верблюд. Но каждое из них предназначалось для обозначения одного из многочисленных аспектов, одной из мельчайших деталей анатомии верблюда, его внешнего вида, пола, возраста, шерсти, его привычек й криков, и одновременно в ситуации, строго привязанной к месту и времени, не говоря уже о росте верблюда, его здоровье, пороках, болезнях или же достоинствах. Суметь сказать, о чем идет речь, чего она касается, в каком месте и с кем, почему это произошло там, как и в какой момент - именно в этом и состояли вопросы, на которые могло ответить одно-единственное слово в словарном гнезде «верблюд»*.

Для того чтобы удовлетворить всем этим требованиям; соответствующее слово становилось подлинным именем собственным, которое могло в данный момент времени относиться к единственному индивидууму. Это напоминает условия назначения на пост, подбираемые для кандидата, который только и может отвечать им и для которого данный пост забронирован заранее.

Каждая семья имела свой словарь, как бывает и сегодня, когда диалог между близкими становится для человека постороннего, знающего тот же язык, практически непонятным, если он не посвящен во все логические переплетения, которые несет каждое слово для членов этой семьи.

Однако такая «специализация», привязанная к персонифицированной реальности, отторгала всякое обобщение и препятствовала экспрессии движения и переменам, облегчающим путь от имени собственного к простым словам, иначе говоря, путь преобразования имени в символ. Общественная работа особенно содействовала бы этому переходу, а использование инструментов, в свою очередь, потребовало бы более гиб- кого владения языком. Происхождение большей части глаголов, связанных с ремеслом, свидетельствует в пользу такой гипотезы. Первая речь, по-видимому, была связана с поступком, делом, когда слова, еще не вышедшие из фразы, заменили старые жесты, так как голос проникал дальше, чем они, и доходил до тех, которых хотели известить о чем-либо, но не могли видеть. Если бы у нас был способ собрать такую информацию, мы могли бы попытаться «поднять» самые употребительные слова, в особенности глаголы любого языка, и дойти до первичного источника их происхождения в соответствии с ремеслом.

В узком смысле язык символов появился, когда слово, едва вышедшее из «жильной породы» фразы, было использовано для передачи какого-то чувства или мысли.