Интересные ссылки

Мутация жеста

Хотя происхождение фразы, а следовательно, и языков уходит в темные и далекие времена, психология, традиция легенд и этимология могут под разными именами пролить некоторый свет на механику ее Символического языка.

Психологию говорящего всегда можно было понять в состоянии зарождения фразы. Д.;Б. Вико и В. Гумбольдт размышляли над этим вопросом. На основе своего писательского опыта в поисках терминов, способных выразить мысль, они пришли к заключению, что до любой глагольной артикуляции существовала некая внутренняя сила, махание или сотрясение, где просматривался источник всех метафор и архаичная эмбриональная форма теории жестов.

Следует проанализировать механизм, в силу которого предчувствие претворяется в интуицию и сообщает нам о способе, вызывающем необходимое нам слово под давлением так называемой мысли. Рассмотрим понятие «дерево» и спросим себя, как оно формулируется. Первобытные люди беспокоились о существах и вещах, среди которых жили, лишь в той мере, в какой это касалось их нужд и потребностей. Лесорубы доисторической эпохи прекрасно отличали ясень от березы и дуб от сосны, потому что использовали для разных целей их древесину, кору, семена, листья. Точное слово соответствовало каждому специальному назначению, и никто не испытывал необходимости объединить все виды деревьев в абстрактном выражении под одним словом.

Лишь по истечении некоего, вероятно, весьма продолжительного отрезка времени новаторы, не связанные с этой специальностью, более чувствительные, может быть, к эстетическим аспектам леса, оформили общую мысль о дереве как таковом. Как такое пришло им в голову? Неужели от смешения разных пород дерева несведущими людьми? Или это была подсказка «фонтана» ствола и веток, неровным распусканием листьев? Или же совокупность всех вариантов?

Чтобы облегчить себе ответ, попытаемся уловить то впечатление, которое могло бы оказать на наших предков (как и на нас) высоко взметнувшаяся крона статного дуба и, сверх того, отдельно стоящий образ -величавый и буйный древний лес. Невольное чувство близости, напряженно-обволакивающее усилие сразу охватывает нас, неукротимая мощь эрекции восставших стволов и неисчерпаемая жизненная сила, которую мы подспудно ощущаем в себе с чувством приятия и симпатии. Это объясняет, что встречающийся в индоевропейских языках корень «dreu» (твердый и густой, частый) мог означать в греческом варианте название дуба, дерева, человека твердого и постоянного. Как Дерево является властителем леса, так и человек, говорят «Упанишады».

Пьер Николь отмечал, что человек внешне - зритель, а в глубине души - актер. Этот актер на заре цивилизации первым соединил в одном слоге «drue» мысль о дубе, духе лесов и человеке в целом, доказывая нам, что слова не имеют фиксированной или эксклюзивной ценности и смысла, но выполняют некую роль. Пользователь слова поступает как карикатурист, который из всех многочисленных признаков модели выделяет для выработки типажа всего одну достаточно оригинальную черту, но в столь общем виде, чтобы окружающие сумели почувствовать и верно истолковать ее. Если же пользователем выбран жест, он будет таким же определяющим, как тест, и психологи усмотрят в нем синтез характера, живое и трогательное свидетельство о типе человека, символом которого этот жест сможет стать в будущем.

Мы начинаем понимать, что имел в виду Гумбольдт под таинственным первородным импульсом. Именно первое движение в жесте, начало бессознательного проявления мимики и намечают наши мускулы; мы приписываем это вещам, в то время как они подсказали нам движение. Символическое слово, соединяющее эти два понятия (вещь и жест), играет посредническую роль глагола. Здесь мы встречаемся с самым элементарным аспектом теории жеста, в котором Рене Генон усматривал подлинный ключ к символическому языку.

Рассматриваемая в самой обширной концепций, теория жеста требует восстановления непрерывности на всех уровнях того мира, который квантовая физика представляет как мир прерывный, и устанавливает виртуальную связь взаимной ответственности между отдельными состояниями, в особенности когда первоначальный 

начальный жест трансформируется в ритм путем повтора. Ибо действие (немедленное по своему определению) производит эффект последовательным образом и может избежать временного состояния лишь благодаря ритму, управляющему жестами, ритуалами и символическим языком.

Существует родство, говорит Генон, между символом и ритуалом. Не только потому, что любой ритуал является реализуемым во времени символом; но потому, что графический символ приходит на смену фиксации ритуального жеста. В этом смысле слово представляет собой случай тем более чистый, что любое ритуальное слово обычно произносится посвященным человеком, квалификация которого зависит не от индивидуальности, а от его работы, что в равной степени определяет, как мы видели, амплуа актера и роль слова.