Интересные ссылки

Змей волос

Так устроено Зло, что само по себе оно ничего не может родить. Доброе дерево, умерев, вновь становится плодородной Землей, дающей питание семенам; сама его Смерть становится Жизнью. А Зло никогда и не ведало настоящей живой жизни, оно от века мертво. И, бесплодное, способно только калечить и убивать, но не творить. Вот и стремится оно обратить себе на службу все, что только ни зацепит его когтистая лапа. Разум так разум, силу так силу. Кого обещанием, кого уговором, кого принуждением. И почти всегда — выдавая себя за Добро. Своей совести нет, так чужую салом залить...

Долго не удавалось Моране и Чернобогу выковать ледяной гвоздь. Такой, чтобы все непробудным сном усыплял, птицу и зверя, человека и звонкий ручей, даже небесную тучу. Не слушался лед: он ведь тоже был когда-то живой, журчащей водой, и злой воли слушаться не хотел.

— Нужен нам могучий помощник, — сказал наконец Чернобог. — Думай, разумница!

И Морана начала думать, а потом снова дождалась кромешного новолуния и пробралась на спящую Землю, украла змеиное яйцо из гнезда.

Уже было сказано, что Змеи в те времена не жалили ядовито, не губили неосторожных Людей, были добрыми и безобидными, как теперешние ужи. Перун жаловал Змей, всегда посылал по их просьбе дождь наземь. А Люди жили со Змеями в мире, селили их у себя в доме, поили парным молочком. И когда для моления Ладе-Рожанице делали из глины с хлебными зернами образки беременных жен — самое святое и уязвимое, чрево и грудь, обвивали изображениями добрых Змей, Хранительниц-Змей. Вот как было.

Долго горевала ограбленная Змея, лишившаяся детища... Но если бы знала, что из него выйдет — живая навеки в Землю зарылась бы. Потому что Морана обвила яйцо длинным волосом, вынутым из растрепанной косы беспутной, загулявшейся бабы, той самой, что дитя колосьями обтирала. И долго творила мерзкие заклинания, чтобы прижился волос, чтобы впитал, высосал живую суть из яйца. И это сбылось. Когда скорлупа опустела, вместо бабьего волоса родился небывалый змееныш — слепой, тощий и слабый, но с пастью шире некуда, прожорливый и жадный. Стали звать его Волосом, а еще Сосуном — Смоком, Цмоком. И каких только яиц не перетаскала ему обрадованная Морана: змеиных, ящеричьих, птичьих. Оттого, когда Волос подрос, оказалось у него змеиное тулово, одетое разом в мех и пеструю чешую, короткие когтистые лапы, голова ящерицы и перепончатые крылья. И разума — никакого. Кто поведет, за тем и пойдет. И на зло, и на добро.

А Морана все приживляла к изначальному волосу новые, звериные и человечьи. Все, какие могла подобрать. Потерянные медведем и волком у водопоя, неосторожно состриженные и выметенные из избы... Лишь много позже поняли горько наученные Люди, как опасно бросать ногти и волосы, поняли, что подобный сор нельзя беспечно мести вон на потребу злым колдунам — надо тщательно собирать его полынными вениками и сжигать в чистом огне... Что поде

лаешь: никто не научил их, пока было время. Ведь Боги сами были тогда доверчивыми и молодыми и не ведали всех путей и хитростей Зла.

Змей же вырос, как на дрожжах. Повадился выбираться за Железные Горы, в широкий солнечный мир. Летал меж облаков, ходил в облике человека, бегал зверем прыскучим, носился по лугам вихорем, столбом крутящейся пыли. Превращался во все, что угодно, лишь стоило пожелать. Было в нем без числа сутей, — порою сам забывал, что родился все-таки Змеем. Памяти ему, как и разума, досталось едва-едва. Зато силушки — невпроворот.

Пришлось с ним помучиться самой Моране, вскормившей его ради злого служения. Как-то приказала она Подросшему Волосу:

— Слетай на вершину неприступной горы, принеси иголку синего льда, самого холодного, какой сумеешь найти.

Ибо открылось злодейке: лишь из этого льда можно выковать усыпляющий гвоздь. Но Волос заупрямился:

— Не хочу!

Поймал клубок ниток, покатил по полу, затеял игру. Озлилась Морана — да как огрела его поперек спины прялкой, на которой ночами пряла Людям несчастья:

— Кому сказано!

Заплакал обиженный Змей, пополз вон из пещер, на ходу утирая огромными лапами слезы. Взмахнул жесткими крыльями, взмыл в небо повыше горных вершин... но увидал колесницу Даждьбога, сияющее Солнце — и мигом забыл все наказы хозяйки. Подлетел поближе, залюбовался:

— Какое блестящее! Подари, а?

Величавый сын Неба улыбнулся юному чудищу, заглянул в радужные, лишенные смысла глаза. И ласково молвил:

— Как же я подарю тебе Солнце? Оно не мое, не твое, оно каждому поровну светит.

Ничего не понял Змей Волос и начал выпрашивать:

—  Да я не насовсем — поиграю и принесу...

—  Нет, — покачал золотой головой могучий Сварожич. — Ищи другие игрушки.

Тогда Змей распахнул пасть, показывая тьму-тьмущую кривых, острых зубов:

— А я тебя укушу!

Понял Даждьбог — надо Змея уму-разуму научить. И повернул огненный щит прямо на Волоса:

— Кусай!

Вскрикнул Волос, будто кто хлестнул его по глазам, кувырком отлетел прочь, прикрылся лапами и вновь заскулил:

— Клубок покатать не дали, побили... и ты тоже дерешься...

— Я бы не дрался, когда бы ты не кусался, — усовестил его сын Неба. И смягчился, не привыкнув долго сердиться: — Да ты, вижу, не знаешь совсем ничего. Давай лучше дружить, я тебе обо всем сказывать стану.

Змей обрадовался:

— Давай!

Целый день они вместе летели высоко в небесах, от восхода к закату, и Податель Благ рассказывал Волосу о зеленой Земле, о лесах, лугах и полноводных реках, о рыбах морских и гадах болотных, о птицах, зверях и Людях. Рассказывал о светлых Богах и о малой силе, живущей повсюду: о Домовых, Водяных, Леших, Болотниках, Банниках, Омутниках, Русалках, Полуднице...

Что запомнил из этого Змей с бестолковыми радужными глазами, что не запомнил — нам знать неоткуда. Говорят, однако, что вечером, у берега западного Океана, он разогнал уток и лебедей и сам впрягся в лодью, играючи перевез в Нижний Мир коней с колесницей. Распрощался и полетел домой.

Морана встретила его помелом:

— Почему лед не принес, скользкое твое брюхо?

— Какой лед? — искренне изумилось чудище. Злая Морана принялась охаживать его по бокам:

— Будешь помнить, беспамятный! Будешь помнить, что тебе говорят!

Съежился Змей в темном углу, в третий раз залился слезами:

— Улечу от тебя на небо, к Даждьбогу! Он добрый!..

Вот когда страшно сделалось лютой ведьме Моране. Поняла, что не превозмогло ее мертвое зло добрых живых начал, из которых создан был Змей. Ведь и та гулящая баба не такова родилась. А ну вправду переметнется к Сварожичам...

Вмиг сменила Морана гнев на милость, приголубила Волоса, налила ведерную чашу теплого молока, сбила яичницу из сорока яиц, заправила салом. Вылакал Змей молоко, досуха облизал сковородку... забыл все обиды, разлегся вверх животом, глаза блаженно прикрыл. А злая Морана его зубастую голову на колени к себе уложила, принялась под подбородком чесать:

— Ты меня слушайся. Я тебя научу, как у Даждьбога игрушку блестящую отобрать.

Змей обрадовался:

—  Правда, научишь? — но тут же сунул в перемазанный молоком рот палец со страшенным отточенным когтем, наморщил узенький лоб, тщетно силясь что-то припомнить: — А он говорил... ни твое, ни мое... Всем поровну светит...

—  Всем поровну? — усмехнулась Морана. — Ему, жадному, просто делиться не хочется. А ты, глупый, и слушаешь.

—  Я думал, он красивый и добрый, — огорчился легковерный Змей. — Он мне рассказывал...

—  Теперь я буду рассказывать, — перебила Морана. — Говорил ли он тебе о золоте и серебре, о дорогих блестящих каменьях? Это занятнее, чем про луга и леса. А про девок красных хочешь послушать?

— Хочу! — закричал Змей на всю пещеру. — Хочу!..