Плач вдовы по мужу

Укатилося красное солнышко

За горы оно да за высокие.

За лесушка оно да 3а дремучие,

За облачка оно да за ходячие,

За часты звезды да подвосточные!

Покидат меня победную головушку

Со стадушком оно да со детиною,

Оставлят меня горюшку, горе-горькую

На веки-то меня да вековечные!

Некак ростить-то сиротных мне-ка детушек:

Будут по миру они да ведь скитатися,

По подоконью они да столы патися;

Будет уличка — ходить, да не широкая,

Путь-дороженька вот им, да не торнешенька;

Без своего родителя, без батюшки

Во время оплакивания проходило обмывание покойника. Мужчину полагалось обмывать мужчине, а женщину — женщине, причем они не должны были состоять в родстве с умершим. Снимая с покойника рубаху, не расстегивали, а разрывали ее ворот, после обмывания тело вытирали этой же рубахой, которая затем в течение шести недель висела дома, а потом ее кому-нибудь отдавали или бросали в реку.

Снаряжая покойника в последний путь, строго соблюдали мифологические принципы чужого — своего и правого -левого. Одежду шили так, чтобы острие иглы смотрело в "его" сторону от шьющего, иначе мог пострадать кто-нибудь из семьи. Этот обычай — шить на покойника вперед иголкой — жив до сих пор. Шили суровыми нитками, без узлов, наметочными стежками. Обмытого и одетого покойника клали на скамейку ногами к входной двери: мужчину — справа от двери вдоль досок пола, женщину — слева и поперек досок.

Очень опасным считали время, когда в доме находился покойник, а также время после похорон, до сорокового дня — то есть до того срока, по истечении которого душа умершего окончательно уходила в иной мир. Этот период самого тесного соприкосновения со Смертью требовал к себе уважительного и внимательного отношения. Все три Дня до похорон покойника не оставляли одного в доме, постоянно читали над ним "отпускную" книгу, полагая, что мертвый все слышит, и стремились почтить его память, да и от нечистой силы остеречь.

Глаза умершего закрывали пятаками из боязни, чтобы он Не высмотрел кого-нибудь и не утащил с собой в могилу.

Чтобы мертвецы не выходили из могил и не бродили вокруг жилищ, их связывали. До нашего времени сохранился обычай закрывать в доме, где лежит покойник, все зеркала плотным, желательно черным полотном. Это делается для того, чтобы умерший "не увидел" никого в зеркале и не увел бы вслед за собой, и чтобы живые не видели отражение гроба с покойником (дабы не вспоминать и не бояться его потом).

В гроб тело клали уже перед выносом из дома. Прежде гроб соотносился с мифическими представлениями о жилище покойного, и делали гроб из цельного древесного ствола с маленьким окошечком, причем изготавливал гроб человек, опять же, не состоящий в родстве с покойным. Позднее стали гроб сколочивать, но исключительно деревянными гвоздями. Гроб никогда не делали из осины, чтобы "не сжечь" покойника. Подушку под головой покойника в гробу набивали стружками от изготовленного гроба. Остальные стружки сжигали и смотрели, в какую сторону тянет дым: если к дому, вскоре умрет кто-нибудь еще.

После положения покойника в гроб, которое сопровождалось "голошением" женщин, гроб разворачивали "по солнышку" и ставили на прежнее место. Выносили покойника через заднюю дверь, через окно, через хлев, чтобы предотвратить его возвращение, помешать отыскать обратный вход в дом. Несли ногами вперед — покойник не должен "видеть" дороги назад. Гроб должны были нести чужие люди, не родственники, чтобы не случилось в семье новое несчастье. Если выносили через входную дверь, гробом трижды ударяли о порог, чтобы покойник мог попрощаться с домом и больше в него не возвращаться. При выносе позади процессии шла женщина и заметала банным веником пол до порога, разбрызгивая вокруг себя воду, чтобы смыть следы покойника. Затем в доме, начиная с переднего угла, основательно мыли, причем старались вымыть одной водой.

Гроб несли на руках или на полотенцах. Если кладбище находилось далеко, то везли на санях, независимо от времени года. Издревле ритуальные мифические чучела в Древней Руси возили также на санях.

Могилу полагалось рыть посторонним людям, а не родственникам. Чтобы кто-нибудь не осквернил могилу или туда не забрался "нечистый", от нее не отходили до начала погребения. Могила располагалась так, чтобы покойник "смотрел" на восход солнца. Погребение старались завершить до захода солнца, пока не расшевелились вредоносные силы, которые могли захватить покойника.

Присутствующие на похоронах бросали в могилу различные вещи: деньги (чтобы покойник выкупил себе место на кладбище, на "том свете"), одежду, полотно для шитья савана, а также иголки и нитки (чтобы ими не воспользовались для колдовства ведьмы), зерно, которым посыпали гроб при выносе из дома. В день похорон на могиле устраивались поминки. Принесенные ритуальные кушания: кутью, блины, пироги — часто оставляли на могиле для умерших.

Нарушение или неполнота погребального обряда грозили, по народным представлениям, "возвращением" покойника, превращением его в вампира или возвращением смерти в дом.

Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев. Тихо поднял он руки вверх Лицо все задрожало у него и покривилось Страшную муку, видно, терпел он. "Душно мне! душно!"-простонал он диким, нечеловечьим голосом Гэ-лос его, будто нож, царапал сердце, и мертвец вдруг ушел под землю. Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец, еще страшнее, еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и еще длиннее костяные когти. Еще диче закричал он: "Душно мне!" — и ушел под землю. Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец. Казалось, одни только кости поднялись высоко над землею. Борода по самые пяты; пальцы с длинными когтями вонзились в Землю. Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь стал пилить его желтые кости.. (Н. В. Гоголь. 'Страшная месть")

Форма и обряд захоронения тесно связаны с мифологическим осмыслением мира, с представлениями о месте в нем живых и мертвых. В праславянских погребениях обнаружены останки трупов в скорченных позах, как бы в позе эмбриона в материнском чреве. Тем самым родичи готовили умершего ко второму рождению. Этот обычай отражал древнейшее понятие об особой жизни мертвых в земле. Этим объясняется и то, что вместе с умершим закапывали орудия труда и оружие, домашнюю утварь и другое. На смену скорченности приходит новая форма погребения: покойников хоронят в вытянутом положении; умерший, "спит", оставаясь человеком (спокойным человеком — "покойником").

В языческую эпоху у славян господствовал обряд трупосо-жжения на костре: кости с кострища собирали в горшок — урну, над кострищем насыпали курган. Для языческой погребальной обрядности было характерно сочетание противоположных устремлений. С одной стороны, удалить на "тот свет", уничтожить мертвеца и все, связанное со смертью, — в частности, вещи умершего, в огне погребального костра (краде).

С другой стороны, старались сохранить возле живых благодетельного предка, потому возводили памятники (курганы). Издревле захоронение, как место вечного пребывания умершего, оформлялось в виде загробного жилища — дома-могилы. Так, в Боршеве в курганах X в. впервые были обнаружены небольшие деревянные срубы с остатками тру-посжигания и кольцевой оградой вокруг них. Позднее в русской традиции гроб стали называть "домовина". Кладбище могло восприниматься как селение мертвых. Слово "погост" означает и центр сельской округи, и кладбище.

Похороны завершались стравой — пиром-пом инками. Мужчины и женщины сидели за поминальным столом раздельно. Ритуальную еду полагалось съедать побыстрее и молча. Особым ритуалом поминовения усопших была тризна. Она включала в себя воинские состязания в честь умершего, боевые игры и поминальные пиршества. Тризна как бы провозглашала торжество жизненных начал над Смертью. Нестор упоминает, что у вятичей еще в IX веке тризна входила в похоронный обряд в виде воинских игр и конных состязаний. Обычай обильного угощения на поминках дожил до наших дней.